Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Рональд Бэлфур. Иллюстрации к Рубаи Омара Хайяма. Часть I.

В книге “Омар Хайям и персидские поэты X-XVI веков” среди прочих, помещены малоизвестные иллюстрации к Рубаи Омара Хайяма английского иллюстратора Рональда Бэлфура (Ronald Balfour ) (1896–1941) (выпуск 1920 года). Рональд создал их, когда ему было 24 года. Графические рисунки являются роскошным примером стиля модерн (пост-Бёрдслея (Beardsley)).. Это единственная главная работа художника.



Collapse )

"Зимние объятия" Владимира Чупилко

Чем ближе Новый Год, тем чаще романтики всех возрастов начинают мечтать о сказке. В Коломну сказку принесли Синий Ночной Лось, Красный Дневной Лис и Розовый Утренний Медведь. В этой сказке много снега; много круглых, как снежки, детских мордашек и много зимних объятий. В этой сказке лестница ведет не к церкви, а сразу в небо; стынет в дальнем уголке большого пруда бедная Серая Шейка, куропатка-девица взгрустнула, сидя на высоком суку и бредет по вечному лесу вечный странник.

DSCN3003.JPG

Collapse )
Vladimir Dianov

Джон Эшбери

Оригинал взят у vladimir_dianov в Джон Эшбери

3 сентября умер американский поэт-авангардист Джон Эшбери (John Ashbery). Он был был одним из самых значительных, и в то же время - непонятых и противоречивых поэтов своего поколения. «Главная тема Эшбери - это время и его движение, он пишет хронику постоянных приливов и отливов времени с импрессионистической подробностью, запечатлевая вызванные ими мгновенные сдвиги в эмоциональном климате, «приходы и уходы», человеческие «бормотанья, всплески», встречающиеся на их пути» - написала в 1985 году о творчестве поэта Мичико Какутани в критической статье для «Нью-Йорк таймс». Сам же Эшбери заметил в интервью: «Полагаю, что я довольно безрассуден в своей поэзии в целом; полагаю, что для многих вопрос, поэзия ли это вообще, остается открытым, и для меня это тоже вопрос. И я не могу быть уверенным, что поступаю правильно, когда пишу в такой манере, что для меня, тем не менее, является единственно верным способом письма. Современное общество не очень-то ценит поэзию. Создается даже впечатление, что она ему не нужна. Нужнее бестселлеры, журналистика. Мне кажется, что я бы мог писать бестселлеры, но мне это неинтересно. Поэзия - гораздо интереснее и - труднее».

Спящие наяву
Сервантес спал, когда писал «Дон Кихота».
Джойс проспал всю главу «Блуждающие скалы» из «Улисса».
Гомер клевал носом, порою впадая в сон, на протяжении всей «Илиады», но бодрствовал,
когда писал «Одиссею».
Пруст прохрапел «Пленницу» от начала и до конца -
Как и легионы его читателей.
Большую часть «Моби Дика» Мелвилл спал, вцепившись в штурвал, Фицджеральд
проспал «Ночь нежна», что, возможно,
и не удивительно,
Однако то, что Манн дремал даже на склонах «Волшебной горы» -
явление исключительное, еще исключительней то, что он ее вообще написал.
Кафка, конечно, не спал никогда, даже когда не писал, даже в праздники.
Никому неизвестно, как писала Джордж Элиот, - предполагаю,
она могла прикорнуть, пробудиться, написать пару страниц,
а потом опять задремать.
Удивительно: Лью Уоллес прикорнул во время состязания колесниц в «Бен Гуре».
Эмили Дикинсон спала на холодной узкой кровати в Амхерсте.
Пробуждаясь, она видела на оконном стекле новое стихотворенье,
которое написал для нее Дед Мороз.
Листва снежинок позванивала на оконном стекле.
Старина Уолт кемарил во время писанья, но, как большинство
из нас, категорически сие отрицал.
Моэм похрапывал на Ривьере.
Агата Кристи спала грациозно, как женщина, потому-то ее романы
похожи на сандвичи к чаю - по большей части искусственны.
Я сплю, когда не могу противиться сну. Мой сон
и писанья мои улучшаются постоянно.
Я хочу сказать о другом - я отниму у вас совсем немного времени.
Никогда не катайтесь на лодке с писателями: они не сознают,
что плывут по воде.
Птицы - плохие примеры для подражания.
Философу следует указать на дверь, чего почему-то не делают ни при
каких обстоятельствах, - попробуйте.
Из рабов получаются хорошие слуги.
Чистка зубов не всегда улучшает внешность.
Храните чистые коврики в старых наволочках.
Кормите собаку, когда залает.
Заварку выливайте в унитаз, кофе в раковину.
Остерегайтесь анонимных писем - вы сами могли написать их в бес-
словесном приступе сна.
Перевод Яна Пробштейна.
Vladimir Dianov

Облако неведения |

Оригинал взят у vladimir_dianov в Облако неведения |
«Эрозия цивилизаций и «культуры» в целом − это тема, которая волнует меня последние 25 лет моей художественной практики. Культуры появляются, устаревают и заменяются новыми. В настоящее время нам говорят, что бумажная книга обречена на смерть. Когда я был младше, то был очень расстроен из-за идеологии прогресса. Мои работы в 3D, а также в живописи, рождаются из идеи, что высшее знание вполне может возникнуть из эрозии, а не из накопления. Поэтому я вырезаю пейзажи из книг и рисую романтические пейзажи. Массивы отброшенных знаний возвращают нас к тому, чем они и являются на самом деле: просто горами. Они разрушаются все больше и становятся холмами. Затем они сглаживаются и превращаются в равнины, на которых уже ничего не происходит. Груды устаревших энциклопедий возвращаются к тому же. Туманы и облака стирают все наши знания и наши мысли. После тридцатилетней практики, единственное, чего я желаю по-прежнему, чтобы мое искусство отражало это густое «облако неведения». Канадский скульптор Гай Лэреми (Guy Laramee).

Vladimir Dianov

Чтение − удовольствие не для всех

Поэт, писатель и публицист Дмитрий Быков: «Чтение − удовольствие не для всех. Откуда эта уверенность, что непременно все дети должны любить читать? Петь должны те, кто умеет петь. Рисовать − те, кому это нравится и у кого получается. Читать − те, кто понимает в литературе и умеет извлекать из нее радость. Не надо настаивать, чтобы дети читали. Но посоветовать − наша прямая обязанность.

Поэт, писатель и публицист Дмитрий Быков

Если бы мать в мои семь не дала мне «Уленшпигеля», а в мои двенадцать − «Карьеру Ругонов» − лучшие книги для подростков, которые могу назвать, − я бы вырос другим человеком, гораздо хуже нынешнего.

Не думаю, что книги нашего детства принципиально отличаются от нынешних. Разве что они были покрепче, профессиональнее. Моя мама в детстве читала книгу Н. Кальмы «Черная Салли» о восстании Джона Брауна. И я ее читал. И моя дочь читала. И внуки будут читать. Потому что справедливость − это навсегда, и великие борцы за нее − тоже навсегда, и это вне политики. Из других книг маминого детства помню и люблю «Школу в лесу» Евгении Смирновой. Из более поздних − «Это моя школа» Елены Ильиной (чудовищное произведение, конечно, но увлекательное). И «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн − была культовой для наших родителей и останется культовой для наших детей.

Я вообще не очень себе представляю, как... ПРОДОЛЖЕНИЕ

Vladimir Dianov

Дерек Уолкотт |

Оригинал взят у vladimir_dianov в Дерек Уолкотт |

17 марта умер поэт и драматург Дерек Уолкотт (Derek Walcott), лауреат Нобелевской премии по литературе 1992 года, лучший, − по замечанию Иосифа Бродского, − современный поэт, пишущий по-английски. Ниже несколько стихотворений Уолкотта, написанных в разные годы.

Derek Walcott, photo - Reuters

СИМВОЛЫ
Адаму Загаевскому

I.
Облик Европы завершен был в девятнадцатом веке
газовыми лампами, томами энциклопедий, дымом вокзалов,
расплывшимися талиями империй, любовью к инвентарным
описям в романах, хаосом идей с крикливых базаров.
Переплетенные многотомья вторили параграфам городских кварталов
с вычурными дверями переплетов; толпы на полях ждали
перехода на другую страницу, голуби гулькали эпиграфы
к следующей главе, где старые булыжники обозначали
вход в лабиринт запутанного сюжета; разнообразные ереси витали
над анархическим кофе в дымных кафе (сидеть на улице холодно),
две зеленых бронзовых лошади против оперы с запертыми дверями
сторожат замкнутую площадь, как держалки для книг,
пока запахи разлагающегося столетья плывут над садами
вместе с запахом старых книг, прикованных цепями
в Национальной Библиотеке… Под взглядами средневековых святых
перейди через мост в наши дни – свет обернется обычными фонарями -
оглянись на липы бульвара, окутанного зеленой и палевой
дымкой тумана, заглушившего цоканье лошадей,
на кареты оглянись, на шелковые шляпы, на широту морали
(скажем хоть бальзаковской), и тут же вернись к своей
эпохе пепелищ, опустошенных домов,
дальних фабричных труб, удлиненных столбами дымов.
(перевод В. Бетаки)

* * *
Никогда не прорвавшиеся рассказом, без надлежащего метра
истории в темноте, на дальних полках сознания.
«Они въезжали в облака, эти клочья ветра».
Не важно, где. Нет. Вот оно место. Рифма: Испания.
«Они въезжали в страницу, сейчас уже сдутую эхом
распиленных пиний, ручья, бегущего вниз по ущелью»,
в молчанье. Я пожертвовал всем этим ради пиний.
Они всегда интересны. Но из этого ничего не вышло.
Была — другая Мария, но пропеллер строчек-линий
летит вперед, она исчезает, гаснет в скомканной прозе.
Лучше так: «Свет пробился сквозь утренний иней
в Вексфорте, у лошадей — мокрая кожа», молодой
запах вина кружит голову и волнует.
На грани невыговариваемого, метаморфозы стой
словно усталый монах или актер.
В горах — облака, и лошади, которые существуют,
пожалуй, помимо любых рассказов о них, и ручей — дан,
как и другая Мария, и длящийся спор
в Вексфорте, и это не выдумка, как и моря другие,
и Атлантический океан,
и ветер этот соленый,
сквозь строки рвущийся на простор.
(перевод А. Любинского)


Из сборника «Морские гроздья» (1976)

* * *
Придет тот час,
когда с восторгом
ты встретишь самого себя
в своих дверях и в зеркале своем,
и каждый улыбнется в такт другому

и скажет: сядь. Поешь.
Ты вновь полюбишь
чужого, что когда-то был тобой.
Дай хлеба. Дай вина. Отдай все сердце
себе, чужому, что тебя любил

всю жизнь, кого бросал ты для других,
тому, кто знает наизусть тебя.
Достань из шкафа ворох пылких писем,

отчаянных записок, фотографий,
срежь кожуру своих изображений
с зеркал. И сядь. Отпразднуй жизнь.
(перевод А. Андреева)